traveller2: (Default)
[personal profile] traveller2
Продолжение

Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html


В письме Нильсу Бору от 14 февраля 1950 года Рудольф Пайерлс написал:

Нет сомнения что вся эта история с Фуксом приведет к катастрофическим последствиям, не только в личных взаимоотношениях, но и в политической атмосфере и положении ученых в Англии и, особенно, в Америке. Если Фукс и обманул все проверки, то абсолютно нелогична попытка исправить положение подвергая всех остальных заново дополнительным проверкам. Разумеется, они пойдут этим путем. Мы начали осмысливать главный урок из случившегося. Можно ли вообще избежать утечки секретных данных в проекте с участием тысяч людей не создавая атмосферы тоталитарной страны в которой каждый должен подозревать даже лучших друзей в передаче информации? В России нашли эффективный способ избежать утечек. Если этот способ и есть единственное решение, хотим ли мы тоже пойти по этому пути или все же скажем: “Если цена за секретность так высока, то стоит ли она того, чтобы платить эту цену.”

В качестве комментария я хочу привести ниже фрагмент из (малоизвестных) воспоминаний Ольги Константиновны Ширяевой. Прошу прощения за то, что он довольно длинный. Сначала необходимые пояснения. Ольга Ширяева родилась в 1911 году в Киеве. Получила архитектурное образование. Второе главное действующее лицо в этом фрагменте - Яков Борисович Зельдович, которого вряд ли надо представлять: один из великой тройки (Сахаров, Зельдович, Гинзбург), главных действующих лиц в советской водородной бомбе. В Арзамасе-16 (Сарове) был главным теоретиком ядерного оружия (в паре с Харитоном). Аналогом Зельдовича в Лос Аламосе был Ганс Бете.

Бузулу́ к— город в Оренбургской области.

Ну и немного хронологии касательно Ольги Ширяевой:

1945, 14 августа. – Арест. Лубянская тюрьма. Обвинение в антисоветских высказываниях.
Следователь Образцов. После 6 суток ночных допросов с запретом спать днем О.К.
подписала все протоколы.
1946, январь. – Перевод в Бутырскую тюрьму, где через 2 дня О.К. зачитали
приговор: 5 лет лагерей за антисоветскую агитацию по ст. 58-10. Этап в Нижний Тагил,
работа архитектором в лагерном проектном бюро.
1946, август. – Этап в лагерь закрытого города Саров (Арзамас-16), работа в лагерном
проектном бюро. Проектирование 5-этажного жилого дома, переделка монастырской
церкви в театр.
1949, июнь. – Досрочное (по зачетам) освобождение, переход на положение вольнонаемной
без права выезда из Сарова. Знакомство на теннисном корте с начальником теоретического
отдела объекта Я.Б. Зельдовичем, с которым вскоре
установились близкие отношения.
1950, май. – Я.Б. Зельдович удостоен звания Героя Социалистического Труда, он перевозит из Москвы в г. Саров сына Ольги Ширяевой Сергея. Жизнь О.К. с сыном в отдельном коттедже Я.Б. Зельдовича.
О.К. ждет рождения ребенка.
1950, лето. – Отказ О.К. стать осведомителем, на чем настаивает начальник местного отдела МГБ Шутов.
Высылка О.К. без суда и следствия в Магаданскую область. Работа экономистом по приемке золота на прииске Зимний в 1000 км от Магадана.
1951, 19 января. – Рождение дочери Анны.
1951, декабрь. – Получение разрешения на выезд из Магаданской области,
выхлопотанное Я.Б. Зельдовичем у Берии.

Любовь и бомба за колючей проволокой
Ольга Ширяева


   Через несколько дней после моего возвращения в Ригу, Германия напала на Советский Союз. 22-ого июня 1941-ого года было воскресенье, но, несмотря на это, мы работали, когда услышали громкоговоритель с улицы, передающий речь Молотова. В три часа дня начались первые бомбежки Риги. Еще три дня мы оставались в городе, жгли документы и готовились к эвакуации. Потом нам объявили, что женщины должны уезжать незамедлительно. Прямо с работы мы с моей приятельницей, Анной Фридбур, сели в эшелон. По дороге поезда бомбили, но нам повезло, и наш поезд проскочил. На станциях мы видели людей с узлами, заплаканных детей. Это было ужасно!

   В Москве еще не было этих ужасов, но люди все равно были сумрачные и подавленные. По улицам маршировали воинские части, отправляющиеся на фронт. Женщин, детей, стариков отправляли в эвакуацию. Мой муж, Басов, уже был мобилизован на фронт. Родители мужа уехали из Москвы на дачу и жили там с моим сыном Сережей. Они не собирались возвращаться в Москву, но и в эвакуацию ехать не хотели, хотя я на этом настаивала, так как сама твердо решила идти защищать Родину. 22-ого июля немцы начали бомбить Москву. Я как раз возвращалась с дачи Басовых, вошла в метро на станции Комсомольская, когда на улице раздалась сирена воздушной тревоги. Мы спустились в тоннель и просидели там до рассвета. Поднявшись наверх, я доехала до Красных Ворот, но пройти к дому не смогла: там все было оцеплено, бомба упала недалеко от нас.

Тогда я поняла, что ребенка нельзя оставлять в Москве и стала собираться в эвакуацию вместе с группой от Союза архитекторов. Город бомбили каждый день в одно и то же время. В начале августа мы: сын Сережа, его няня и я, погрузились в эшелон, направляющийся в город Бузулук. Все мы были уверены, что скоро вернемся домой.

   Сначала я поехала в деревню Лабазы, под Бузулуком. Мне казалось, что в деревне должно быть лучше с едой. Жара стояла страшная, в деревенских домах грязь, мой сын Сережа почти сразу заболел дизентерией. От меня потребовали выйти на работу в колхоз. Я отправила туда няню, а сама осталась сидеть дома и выхаживать сына. Через несколько дней к моему окну подошли местные женщины и стали выкрикивать: "Ширяева, снимай свои шелковые платья и иди работать в колхоз". Как только я выходила сына, оставила его с няней, а сама вернулась в Бузулук.

   Там я сняла комнату в доме, на краю города, у дяди Пети и устроилась работать техником-смотрителем не железнодорожную станцию. После этого вернулась в Лабазы и забрала Сережу с няней. Между тем, эшелоны с эвакуированными продолжали приезжать из Москвы. В одном из них приехала моя приятельница, Марина Дворез с сыном. Она была в бедственном положении, и я взяла ее к себе. Так как она не была членом Союза архитекторов, ей выдавали только восемьсот граммов хлеба в день на двоих, поэтому я делилась с ней всем, что у меня было. На железной работе я проработала недолго, вскоре там было сокращение штатов и меня уволили.



   В конце 1941-ого года было очень тревожно. Немцы подходили к Москве. Никто не верил, что Москва будет сдана, но тревожные мысли одолевали. В Бузулуке сложилась небольшая община архитекторов. Мы поддерживали друг друга как в плане получения продовольствия, так и морально. Мы ликовали, когда немцы были отброшены от Москвы на двести километров, потом на четыреста. Естественно, это было только начало и впереди было еще много страданий, но наметился перелом. В победу мы верили свято.

   Вскоре я поступила в комендатуру Бузулукского гарнизона на должность смотрителя казарм. Военные у нас долго не задерживались. Приезжали, останавливались на несколько дней, и уезжали на фронт. Иногда приезжали интернациональные войска. Чаще всего приезжали поляки. Надо сказать, что держались они заносчиво, относились к русским, как к прислуге. Через некоторое время их, во главе с генералом Сикорским, отправили в Иран.

   В эвакуацию из Москвы приехал муж Марины. Вел он себя нагло, выпивал. Когда я ему сказала, что это мое жилье и я пустила сюда Марину, но не его, он сказал, что если мне что-то не нравится, я могу убираться на все четыре стороны.
   С конца 1941-ого года в Бузулуке началось формирование чешской армии. Первым прибыл полковник Свобода с небольшой группой офицеров. Когда я впервые встретила Людвига Свободу в казармах, он мне очень напомнил моего отца. Такой же седой, военная выправка старого времени, корректность в общении, комплекция и рост приблизительно такие же, как у папы. Он очень внимательно на меня посмотрел, так, что мне сделалось неловко. Через некоторое время ко мне пришел его адъютант и сказал, что полковник хотел бы совершенствовать русскую речь и просит меня с ним позаниматься. Моей отличительно чертой было то, что я всему верила. Зная, что в русской грамматике я не очень сильна, я предложила вместо себя мужа Марины, который провел со Свободой два или три занятия, после чего Свобода отказался их продолжать.

   Чехи, в отличие от поляков, народ веселый и общительный. Они часто бывали у нас в гостях, мы танцевали, устраивали скромные застолья. Правда, все это, приходилось делать тайком от мужа Марины, так как у нее завязался бурный роман с одним из офицеров. За мной тоже ухаживал чех, Матрис. Он сделал мне предложение, и я согласилась. Не потому что любила, а просто понимала, что с Басовым все кончено и хотела иметь рядом плечо, на которое можно опереться. Матрис был ко мне очень внимателен, заботлив, однако вскоре после того как мы решили пожениться, его перевели в Куйбышев. Как потом я узнала, у них был порядок, по которому он должен был спросить у командующего разрешения на женитьбу. Матиас обратился за таким разрешением к Свободе и был незамедлительно переведен в другую часть.

   Через некоторое время Марина с мужем уехали в Саратов, Сережина няня Нюра устроилась работать на фабрику и получила место в общежитии, а я стала искать себе жилье поближе к работе, так как возвращаться вечерами было страшно. Как-то иду по городу и вижу, перед одним из домов сидит красивая женщина. Дом очень удобно расположен, мне на работу ходить близко и я спросила женщину, нет ли у нее свободной комнаты. Видно, я ей тоже понравилась, она сказала, что комнату для меня найдет. Прошли внутрь избы: сени, затем просторная кухня с русской печкой, на которой спит "батя", ее отец. Далее узкая, проходная комната, где живут четверо эвакуированных евреев. Настя, так звали женщину, поморщила нос: "Псиной пахнет". "При чем же тут псина?" удивилась я, "Просто душно тут, проветривать надо". "Да ты не знаешь, от евреев всегда псиной пахнет", махнула она рукой. Прошли дальше, в залу (так принято называть большую комнату). За ней маленькая комнатка, семь метров. "Вот эту могу сдать. 400 граммов хлеба в день". Так как я получала килограмм хлеба, а на сына - еще 400 грамм, то могла себе позволить эту комнату и согласилась. В комнату выходила углом печь, к ней батя приделал детскую кроватку и мы переехали.

   В тот период я была уверена в непогрешимости советской власти и Сталина, который продолжил дело Ленина. Я была членом ВКП(б) с 1933-его года. Мой муж после окончания института, работал на Лубянке и приносил домой много интересной литературы, среди которой были книги про разведчиков. Особенное впечатление на меня производили книжки про женщин-разведчиц. Я зачитывалась романом про Мату Хари и восхищалась тем, какой патриоткой она была, что выбрала такую профессию, несмотря на риск. Мы бывали на спектаклях в Большом театре и видели Сталина, сидящего в своей ложе. Иногда мы с Михаилом ходили на вечеринки и после этого некоторых из присутствовавших там арестовывали. Тогда я не придавала этому значения, позже узнала что к чему.

   Я не скрывала того, что общаюсь с чехами. Однажды меня вызвали к какому-то военному и он предложил мне подписать бумагу, по которой я брала на себя обязательства сообщать некоему Виктору Ивановичу все факты, связанные с отношением чехов к нам. Я согласилась и дала подписку. Полная патриотического энтузиазма, я решила, как Мата Хари, организовать салон, где я буду раскрывать шпионские заговоры. Несмотря на то, что мне исполнилось уже тридцать лет, я была еще очень глупа и наивна.

   Расскажу немного о Людвиге Свободе. В 1939-ом году, после оккупации немцами Чехословакии, Свобода перебрался в Польшу, а, затем, в Советский Союз. До приезда в Бузулук, Людвиг жил под Москвой, на даче. Человек он был энергичный, волевой, строгий, но доброжелательный, имел солидное военное образование и опыт. В Бузулукском батальоне он пользовался большим авторитетом. Знаниями в области литературы и искусства он не блистал, музеями не интересовался. Когда он бежал из Чехословакии в Польшу, семья его оставалась в Праге. Тогда он и представить себе не мог, что с ними что-то случиться. Однако, фашисты взяли его семью в заложники, сына, Мирека, пытали и убили, а жена Ирена и дочь Зоя пропали без вести. Людвиг очень любил семью и очень мучился из-за того, что не смог предотвратить тех ужасов, которые выпали на их долю. В Советском Союзе Свобода был всецело поглощен формированием и обучением чехословацкой армии. Кроме военной жизни, Свобода помогал формированию духовной жизни военных: был организован малый хор и по воскресеньям музыканты исполняли чешские песни.

   Людвиг был уверен, что конец войны недалек, а после ее окончания чехи и русские будут большими друзьями. Он боролся за то, чтобы его армия присоединилась к Красной в борьбе с немцами. Но чешское правительство Бенеша, находившееся тогда в Лондоне, было категорически против. Они считали, что чешская армия должна оставаться в тылу до начала освобождения Чехословакии.

   Наше общение с Людвигом началось в мае 1942-ого года. Как-то, возвращаясь вечером с работы, вижу Людвига, который медленным, прогулочным шагом идет по улице. Он подходит ко мне, здоровается, целует, как это заведено было у чехов, ручку и говорит: "Такой сегодня чудесный, теплый вечер. Не хотите ли составить мне компанию, прогуляться к реке?". Я согласилась. После той прогулки мы начали встречаться, между нами вспыхнула настоящая любовь, крепкая, страстная, всеобъемлющая и мощная, как горный поток. Так получилось, дом, в котором я снимала комнату, находился напротив того дома, где жил Людвиг.

   Когда-то я слышала легенду, что раньше на земле не было мужчин и женщин, а люди были великанами. Но они прогневали бога, и он рассек их на две половинки. И вот, с тех пор, все ищут свою половинку. Тот, кто сможет ее отыскать, будет счастлив. Мне кажется, что мы с Людвигом были половинками друг друга.

   В начале лета к Людвигу в окно залезли воры и украли его серый габардиновый макинтош и ботинки. Рассказала мне об этом в парикмахерской Божена Вербенски. Вербенски - муж, жена и сын Владек, жили в том же доме, что и Людвиг. Про тот случай мы написали шутливые стихи:
   Полковник видел чудный сон,
   Но страшным шумом был разбужен он.
   Уж утро, на цветном оконце
   Играет ласковое солнце.
   Но, осмотревшись, понял он,
   Какой значительный урон!
   Где плащ, где боты? О, мой сон!
   Сколь сладко было сновиденье,
   Как горько было пробужденье!
   Для города пришла беда:
   Полковник в сером? Никогда!
   Не буду то держать в секрете,
   Кто в Бузулуке на примете,
   Что серый плащ вам был к лицу.

   После того случая к дому Людвига хотели приставить охрану, но он категорически отказался. Ведь тогда бы мы не смогли встречаться.

   Салон для раскрытия шпионских заговоров у меня, естественно, не получился. Виктор Иванович меня не беспокоил, и я об этом совсем забыла. Мы с Людвигом ездили на прогулки к реке, ходили на футбольные матчи между нашими и чешскими военными, сидели вечерами за чашечкой кофе с Вербенски, обсуждали ход войны, радовались нашим победам. Одно омрачало мое настроение: чехи рвались на фронт.

   Помню рождество 1942-ого года, когда, во время веселья, вдруг отворилась дверь, распахнулись окна и в них появились автоматчики в белых маскировочных халатах. "Хенде хох!", закричали они, наводя автоматы на офицеров. Наступила минута тишины и замешательства, ведь все знали, что фашисты засылают десанты в тыл. Но тут один из нападавших открыл лицо со словами: "Желаем вам приятного рождества!". Все ахнули, это оказались чешские военные. "Ну и шуточки", сказал кто-то. Многие из гостей сильно перепугались, некоторые даже успели быстро залезть под столы.

   Но это были шутки. А надо отметить, что жизнь тогда была очень напряженной. В свободное от военной подготовки время, чехи много работали на наших заводах, стараясь внести свою лепту в борьбу с фашистами.

   В конце 1942-ого чешские части таки получили направление на фронт. Помню наше прощание с Людвигом. Он говорил мне: "Олюша, поверь, ты у меня одна. Скоро я вернусь за тобой с победой и мы будем вместе! Милая моя, дорогая, только ты меня не забудь. Кроме тебя мне никто не нужен". Он обещал мне писать. 30 января 1943-его года эшелон был собран. На вагонах висели лозунги: "Смерть фашистским оккупантам", "Со Свободой за свободу!". Я стояла на перроне, провожая чехов. Неожиданно ко мне подошел Отокар Ярош и сказал: "Пани Ольга, я хочу с вами проститься. Я знаю, что должен погибнуть на войне. Разрешите мне вас поцеловать!". У меня от его слов мороз побежал по коже, я ему отвечаю: "Что вы, зачем себя заранее хороните? Мы с вами еще попляшем чардаш!". Он грустно улыбнулся и ответил: "Дай то бог, но вряд ли". Тогда я забыла о Яроше, сердце болело о Людвиге. Эшелон уехал, оглядываюсь вокруг: как будто те же улицы, та же жизнь, но все пустое.

   В марте 1943-его чехословацкая армия включилась в боевые операции на Воронежском фронте. Позже я узнала, что 7-ого марта, в бою под Соколово, погиб Отокар Ярош. Он был первым иностранным бойцом, которому посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

   Должна вернуться немного назад. Незадолго до отправки эшелона, когда я шла домой, ко мне подошел Виктор Иванович и попросил следовать за ним. Привел он меня в какой-то дом, предложил присесть за стол, сам сел напротив. Он пристально на меня смотрит и начинает говорить, а я сижу, словно окаменела. "Вместо того, чтобы нам помочь, вы спутали все карты. У меня лежит ваш ордер на арест. Вот вы идете с хлебом домой, а ваш сын его не дождется, его заберут в детский дом. Он теперь сирота!". Я ничего не понимаю, в голове туман. Он протягивает мне бумагу со словами: "Забирайте ордер и уходите отсюда. Свободе ничего не смейте говорить". Вышла я из этого дома как пьяная. Пришла домой, легла на кровать и не в силах что-либо делать. Одно поняла: не умею я кривить душой, слишком прямолинейна, а, может быть, и глупа, чтоб быть разведчицей.

   Вечером я встретилась с Людвигом. Естественно, он заметил, что со мной что-то не так. Спросил в чем дело, но я не могла ему сказать. Сослалась на то, что волнуюсь из-за сына, Сережа как раз тогда заболел. Людвиг меня успокаивать стал, говорить, что все обойдется.
   И вот сейчас, идя с вокзала домой, я понимала, что должна жить ради сына. Ему я нужна и поэтому должна взять себя в руки. За шесть месяцев 1943-его года я прожила целый век тоски, все вокруг мне казалось пустым. Одно спасение было, я получала письма от Людвига. В одном из них он описал свой перелет. Самолет должен был приземлиться на маленьком аэродроме. Поскольку у сторожа не было зеленых ракет, он пустил красные. А для пилота это значило, что садиться нельзя. Но бензина не было лететь на другой аэропорт, поэтому приземлились на поле, вблизи аэродрома. При посадке самолет зацепился хвостом и развалился. К счастью, никто не пострадал. Отделались ушибами и испугом.

   Летом 1943-его года Людвиг приезжал в Бузулук. Я сидела дома, когда ко мне подошел солдат и пригласил меня придти в офицерский дом, так как приехал Людвиг Свобода. Я летела туда, как на крыльях. Мы бросились друг к другу, я почувствовала тепло рук, щек, вот он, мой, рядом! Затем был торжественный обед, на котором Людвиг сказал: "Мне кажется, будто я приехал домой". Вечер и ночь были наши, а утром он вновь уехал на фронт. Перед отъездом попросил меня: "Олюша, постарайся скорее вернуться в Москву, я там буду часто бывать".

   Я вспомнила, что когда-то в Москве у меня был знакомый: веселый, толстый дядечка, по фамилии Солоха. Как-то раз он мне сказал, что если мне что понадобится, то надо написать письмо в Кремль, Солохе. Говорит, пиши, не стесняйся, я помогу. Я так и написала, а, к моему удивлению, вскоре пришел приказ о моем переводе в Москву. В августе 1943-его года мы с Сережей погрузили в поезд и поехали в столицу. Прощай Бузулук!

   В Москве атмосфера была напряженная, полная тревоги. Всюду были видны следы бомбежек, обороны. Но все же просветление, в феврале разгромили немцев под Сталинградом, ни у кого уже не было сомнений, что наше дело правое и победа будет за нами. Но сколько жизней еще в этой войне ляжет, сколько прольется крови!

   В Москве находились Вербенски, и я часто встречалась с ними. Вскоре приехал и Людвиг. Он пришел ко мне домой, и остался ночевать, но утром сказал, что поступил неосмотрительно. Ему, иностранному генералу, не следует ночевать в частных квартирах. С тех пор мы встречались в гостинице "Националь", где Людвиг остановился. Свобода был счастлив, так как фронт продвигался к его родным местам.

   Осенью Сережа пошел в школу, а я начала работать над разработкой интерьеров к восстанавливаемым зданиям. В тот период моя личная жизнь занимала главенствующее место. В Москве налаживалась культурная жизнь. Несколько раз мы ходили в театры, бывали в миссии у генерала Пики, на приемах в посольстве. Помню, на одном из приемов заиграла музыка, должны были начать танцы. Свобода всегда начинал танцевать со мной. Вдруг, неожиданно, к нему подошла Валентина Серова и пригласила его на танец. Он отказал ей, улыбнувшись и сказав: "Я занят". Я тогда очень гордилась нашей любовью.

   Настал 1944-ый год. Наступление шло по всем фронтам. Это был год великого успеха и великих побед. Но, увы, не для меня.
   Вернулась в Москву моя подруга Марина с семьей. Ее муж все-таки побывал на фронте и теперь ужасно позировал, говорил о том, что пострадал: у него был оторван один палец на левой руке". Самодовольный и пышущий жаром наживы, он говорил, что поедет в Югославию и привезет автомобиль. Вскоре он действительно поехал туда и купил автомобиль, но самолет, на котором он возвращался обратно, разбился. Говорят, что там собралось несколько человек, у которых было много вещей. Чтоб не привлекать внимание, они уговорили летчика сесть не в аэропорту, а неподалеку. При посадке самолет зацепился за дерево и разбился, все пассажиры погибли.

При очередном приезде, Людвиг мне сообщил, что найдены его жена и дочь. Три года они провели в подвале. Им удалось сбежать от фашистов и они укрылись у каких-то сердобольных, деревенских жителей. Но все это время выходить из подвала им было нельзя, так как за их жизни была объявлена высокая награда. У Людвига радость спасения смешалась с горечью расставания со мной. Я его слова слушала как в страшном сне и в конце концов сама сказала: "Значит, не судьба быть нашему счастью".

Наступает новый, 1945-ый год. Генерал Пика приглашает встретить новый год у него в миссии. Мы идем туда вместе с Боженой. После всего случившегося, это была волшебная, незабываемая ночь. Пика ухаживал за мной, как по волшебству, исполняя все мои желания. Под утро он пошел провожать меня до дому. У лифта он попросил: "Разрешите мне вас поцеловать", я подставила ему щеку. Он поцеловал меня и разочарованно сказал: "До чего же вы его любите! А он этого не стоит". Больше с Пикой мы не виделись.

  
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

traveller2: (Default)
traveller2

July 2017

S M T W T F S
      1
23 45678
9101112131415
161718 19202122
23242526272829
3031     

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 08:29 pm
Powered by Dreamwidth Studios