traveller2: (Default)
[personal profile] traveller2


Начало см.
http://traveller2.livejournal.com/500036.html
http://traveller2.livejournal.com/499871.html
http://traveller2.livejournal.com/499572.html
http://traveller2.livejournal.com/499432.html
http://traveller2.livejournal.com/499147.html?view=9975755#t9975755
См. также вторую часть в http://traveller2.livejournal.com/450351.html

Чехов говорил, что если на стене висит ружье, то оно обязательно должно выстрелить. Передо мной встали знакомые картины детства: над кроватью моего брата висели картины с видами Саровского монастыря и икона, на которой святой Серафим кормит медведя. И вот я была здесь.

   Меня поразила кипящая жизнь на лестнице в здании, где размещался наш барак. Вверх-вниз по ней ходили нарядно одетые, красивые женщины. В основном прибалтийки и польки. В том же бараке сидела группа монашек. Они считали, что их постигла кара божья и не роптали, однако в религиозные праздники работать отказывались. За это их сажали в карцер, там они пели и читали молитвы. Кажется, в конце концов, их оставили в покое.

   Для каждого лагеря обязательны утренняя и вечерняя проверки: всех строят, зачитывают статьи и фамилии, тщательно пересчитывают заключенных. Иногда сбиваются и считают несколько раз. Затем развод, который представлял из себя трагикомическое зрелище: играет духовой оркестр, выстраиваются колонны, бегают с дощечками нарядчики. Так как развод длится довольно долго, многие заключенные оправляются прямо на месте, под музыку. В конце объявляют два шага в сторону, раздается выстрел, и колонны трогаются в разные места на общие работы.

   Первое время нас вывели на мехзавод, где строители отвели нам комнату, и мы начали работу по реконструкции одного из корпусов в гостиницу и отделке лабораторного и конструкторского корпусов. Мы вновь работали вместе с Георгием Рерихом (Жоржем), проводили вместе все обеденные перерывы.

   На мою беду, я приглянулась некоему Ивану-пахану. Пахан - это как бы предводитель блатных, которому все подчиняются. На меня началась охота. Жорж пробовал поговорить с Иваном по-мужски, но Ивана это не остановило. Хорошо, что все это дошло до начальства и Ивана списали на этап. Я была спасена!

   Моя работа - это мое счастье, я ее всегда очень любила. Месяца два спустя ко мне подошел Жорж и сказал, что ему вызывали в "хитрый домик" (дом опер-уполномоченного) и предложили сотрудничать. "Если я не соглашусь, меня ушлют в этап, а потерять в тебе то единственное, родное, живое, что у меня есть, невыносимо!", говорил Жорж. Я ему сказала, что значит такая наша судьба, но на роль доносчика соглашаться нельзя, даже если грозит тюрьма. Жорж меня послушал и отказался, вскоре его отправили на этап.

  Пятиэтажный жилой дом, который я спроектировала, начал строится. Меня перевели на другую лагерную площадку, где я имела при бараке кабинет. Также мне выдали дневальную: пожилую женщину из Белоруссии, которая сидела за то, что дала напиться бендеровцу. У меня было очень много работы. За три года я создала лепную мастерскую, подготовила кадры отделочных рабочих, занималась росписью. В Сарове, помимо лагеря, находился объект, где работали физики-ядерщики. Я отделывала коттеджи, в которых их селили, также занималась отделкой коттеджа генерала Зернова (начальника объекта), особняка, куда приезжало начальство.

  Из Ленинграда приехала группа проектировщиков во главе с Георгием Александровичем Зиминым. Ленинградца относились ко мне очень хорошо, но по режиму, сидеть с ними все время я не имела права. Мы вместе работали над реконструкцией собора, превращая его в театр. Мною была выполнена отделка театра и реконструкция трапезной под ресторан.

   В трапезной был купол порядка сто пятидесяти квадратных метров, который я решила расписать. Я вспомнила зал в Павловске, под Ленинградом: небо, спускаются деревья и сбоку частично видна балюстрада и решила повторить. Я написала небо без балюстрады, побоявшись дать ей неправильный ракурс. Получилось небо, облака, ветки спускаются с трех сторон. По периметру купола выполнила карниз-софит для вечерней подсветки. При создании неба я разделала купол на отсеки, сделала пять колеров и поставила маляров красить каждого свой отсек. Затем щеткой растушевала стыки. Получился купол от ясно-голубого до светло-сиреневого с маревом. Деревья я написала тремя планами, сделав масляную краску полупрозрачной, наподобие акварели, введя в нее белила и парафин. Потом по небу пустила стрижей.

   Когда снимали строительные леса, я так волновалась, что убежала. Не могла сразу смотреть. Потом за мной прибежали со словами: "Хорошо! Красиво!". Школьников туда водили на экскурсии. В дальнейшем ресторан переделали в концертный зал, но мою роспись потолка оставили.

   В лагере существовали так называемые зачеты, т.е. за хорошую работу и поведение сокращался срок пребывания в заключении. Незадолго дол моего освобождения ко мне подселили врача-рентгенолога с объекта. Она по договору приехала на работу, но ей в Сарове не понравилось. Муж и сын ее остались в Москве, она захотела расторгнуть договор и вернуться, но ее не отпускали. Так как она настаивала, ей дали срок.

   Еще находясь в заключении, я нарушила режим и пошла в кино, когда показывали фильм о Чехословакии. Мне хотелось увидеть глаза Людвига, который был в то время министром обороны. Увы, несмотря на то, что его показывали крупным планом, он ни разу не посмотрел на экран. Мне казалось, что он прячет от меня глаза, ведь он не мог не знать, что со мной случилось.

   Были со мной, за время заключения, комичные случаи. Меня невзлюбила начальница второй части. Она формировала этапы и не раз пыталась записать в них меня. Но все списки проходили через начальника строительства, Анискова, который был заинтересован во мне, как в ведущем специалисте, и всегда меня вычеркивал. Ходила я по пропуску и должна была являться в лагерь к утренней и вечерней проверке, а ночевать только в лагере. Но бывали случаи, когда я задерживалась на работе, и тогда мое начальство звонило в зону, предупреждая об этом. В одну из таких задержек генерал Зернов распорядился, чтобы меня отвезли в лагерь на его машине. Представьте себе, машина генерала объекта подъезжает к лагерю, все дежурные выскочили, руки под козырек, и вдруг из машины выходит заключенная. Минутное замешательство, я прохожу с пропуском к проходной, отмечаюсь и вслед слышу звонкий смех. Им самим стало смешно.

Далее под катом

   Последний начальник лагеря был Моргунов, полный, симпатичный мужчина, с добродушным лицом. "Все вы мои рабы", говорил он. "Рабы" старались: мыли, чистили, брили его, обшивали. Ходил, правда, он сам. А мог бы потребовать, чтоб его на носилках носили.
   И вот с лагерем было покончено. Из заключенной я превратилась в вольнонаемного работника с темным прошлым. Заключалось мое освобождение в том, что я переехала из лагеря в дом к копировальщице Варе. У меня появилось немного свободного времени и я стала играть в теннис, спорт всегда мне нравился. В одно из моих посещений корта рядом со мной играл человек небольшого роста, коренастый, очень подвижный, в очках. С моим появлением, он буквально впился в меня глазами. Надо сказать, что при всей неэффектности его внешности, глаза у него были особенные. Они так искрились и горели, что казалось, из них должны сыпаться звезды. Я очень не люблю, когда меня так пристально разглядывают, поэтому быстро собралась и ушла с корта, но, на беду, забыла на скамейке свои мячи, а тогда это был большой дефицит. Пришлось вернуться. К тому моменту этот мужчина уже оделся и пошел меня провожать. Разговор не клеился, я была зла, а он явно смущен. По дороге мы встретили мотоцикл с коляской и я сказала, как это замечательно было бы покататься на мотоцикле.

   Наутро, когда мы с Варей встали и открыли окно, под окном обнаружилась охапка цветов. "Твой кавалер дает!", восхитилась Варя, а мне было приятно. Днем к открытому окну моего рабочего кабинета подкатил мотоцикл, в нем сидел тот самый мужчина, Яков Борисович Зельдович. Сначала я думала, что он хозяйственный работник. Он предложил мне сесть на мотоцикл и прокатиться. Я, конечно, согласилась и мы поехали. Но проехали мы не так много, мотоцикл зафыркал и встал на проселочной дороге. В это время мимо проходило стадо коров. Яник, как я его стала называть, посмотрел на часы, спрыгнул с мотоцикла и убежал, а я осталась одна сидеть среди коров. Коровы прошли, я слезла с мотоцикла и ушла, оставив мотоцикл на дороге. Вначале мне это показалось странным и обидным, но потом, на работе, мы дружно посмеялись над случившимся.

   Через несколько дней Яник вернулся и принес мне письмо, которое он написал в Москве. Оказывается, он убежал тогда, потому что опаздывал на поезд. Письмо было красивое, полное любви и тепла. В тот вечер мы пошли гулять. Яник сказал, что он, как Дюймовочка (он был ниже меня ростом), хочет отогреть сердце замерзшей ласточки, такой большой и красивой. Слова, полные тепла, действовали на меня как заживляющий бальзам.

   Связь с внешним миром у меня осуществлялась только через маму. Сестра Татьяна была замужем за партийным работником, который меня ненавидел. Сестра Шура была женой главного архитектора "Метропроекта", чести которому осужденная родственница тоже не делала. Не писали мне и родители Басова. От мамы я знала, что мой сын, Сережа, живет с ними, ходит в школу и учится хорошо.

   В свое время я была знакома с Орыпянским, режиссером театра "Пролеткульт" в Москве. Он приглашал меня работать художником и я сделала с ним три постановки (декорации и костюмы): "Роковое наследство", "Особняк на набережной" и "Без вины виноватые", по Островскому. А после этой пьесы сама оказалась без вины виноватой.

   Но вернусь к жизни в Сарове. Яник очень хотел ребенка, но я думала, что это уже невозможно. И вдруг у меня начались острые боли. Сначала предположила аппендицит, но оказалось, что я беременна. Всюду мы с Яником появлялись вместе: у Забабахиных, у Негиных, в театре, в кино и почти каждый вечер гуляли по реке. Однажды, когда мы поздно вечером возвращались домой, на нас навели фонарик, и басистый голос сказал: "А, своя". Так я спался Яника от встречи с бандитами. Ходили мы и в лес, к спрятанной среди деревьев бобровой речке, там бобры спиливали деревья и устраивали плотины. 2-ого мая 1950-ого года мы там качались на перекинутой березе и свалились в воду. Позже Яник написал об этом стишок: "Над рекой белым бела нас береза подвела". Было довольно тепло, так что мы разделись и сушили свои вещи, а затем побежали к нему домой, на улицу Победы, пили водку с апельсиновым соком. Тогда я и забеременела.
   Помню, вечером, в мае 1950-ого года, я была в театре, и вдруг все начали меня поздравлять. Я не понимала, в чем дело. А потом приехал Яник и все разъяснилось: они с Харитоном создали атомную бомбу и получили звания героев. Яник сказал, что ему подарят дачу. Он хотел в Крыму или на Кавказе, но Сталин подарил в Ильинском, под Москвой, что тоже было неплохо.

   Любовь, интересная работа, свой дом, где мы жили с Яником, я уже начала расправлять крылья. Я получила разрешение, и Яник привез ко мне сына Сережу. Но тут случилась беда. Яник в очередной раз уехал в Москву, а меня вызвал к себе начальник МВД объекта Шутов и предложил сотрудничать. Я отказалась и он сказал: "Подумайте, у вас должен быть ребенок, а ведь мы можем вас отправить туда, куда Макар телят не гонял. То, что вы пережили, это цветочки".

   Вечером, ложась спать, я думала, что должна согласиться, не ради себя, так ради ребенка. Но утром, когда встала, поняла что не могу одолеть сделку с совестью. Шутов вызывал меня к себе еще несколько раз, а затем разозлился и сказал: "Пеняйте на себя!".
   Вернулся Яник. Он сразу же заметил, что со мной что-то не так. Но я дала подписку о неразглашении, поэтому ничего стала ему говорить, а сослалась на нездоровье. Мы пошли гулять, небо было чистое, мы смотрели на звезды, и вдруг я увидела сверкающий пень. Я и раньше знала, что гнилые пни светятся в темноте, но увиденное превзошло все мои ожидания. Пень пылал, а вокруг него было голубое и желтое сияние. Я набрала в карманы много-много кусков светящегося пня и мы пошли домой. Яник проводил меня домой, но сам пошел к Забабахиным. К утру меня арестовали.

   Я горько рыдала, лежа на нарах в зоне, куда меня привели. Женщины меня утешали, все они были уже со мной знакомы. Наутро пришел Сережа, принес сумку от Яника. В ней голубые перчатки, кашне и 5000 руб. денег. На спине у Сережи был вырван клок рубашки, через который виднелась родинка. В голове лишь мысль: "Кто же теперь ее зашьет?". Я надеялась, что Яник Сережу не оставит.
   Если в первый раз тройка зачитала мне приговор, то на этот раз мне никто ничего не говорил: пришли вооруженные люди, взяли меня и увели. В зоне я была двое суток, но ни Яков Борисович, никто из моих знакомых ко мне не пришли. Они боялись. Приходил лишь Сережа. Через два дня нас погрузили в эшелон, мужчин и женщин вместе. Перед отправкой к вагону подошел Шутов и, глядя на меня, снял одного мужчину с эшелона. Какая же боль сжимала мое сердце! Я встала на колени, уперлась головой в обратную сторону вагона и так, рыдая, простояла до отправки эшелона. Меня никто не трогал. Я была в том же плаще, что накануне вечером, в котором еще остались куски гнилого пня, переставшие светиться.

   Бог покарал Шутова. Вскоре после моего отъезда его единственную дочь, писаную красавицу, убило молнией. А его самого уволили с работы.

   Этап был долгим и трудным. На пересадках и остановках нам никаких дел не зачитывали, просто пересчитывали поголовно. Жизнь в вагонах кипела, некоторые ехали целыми семьями, были даже дети. У блатных в лагерях скуки не бывает, откуда-то раздобыли патефон, и все время заводили пластинки. Когда еда, взятая с собой, закончилась, одна женщина решила перетрясти мою сумку и на пол посыпались пятирублевые бумажки. Как ни странно, все деньги были собраны и положены обратно.

   Я всегда мечтала увидеть Байкал, и вот мы проезжали по его берегу. Ехали мы по магистрали, единственному пути. Это была небольшая насыпь среди бескрайних болот, среди которых виднелись остова лагерей. Картина была жуткая. Глаза мои не просыхали от слез, чтоб хоть как-то меня утешить, женщины раздобыли где-то иголку и кусок черной ткани, надергали из маек разноцветных ниток, и я пыталась отвлечься вышиванием.

   Нас привезли в бухту Ванино, а оттуда, через Охотское море до Магадана. Часть пути мы провели в полной темноте, так как японцы обстреливали советские корабли. В Магадане нас поместили на несколько дней в пересыльный лагерь. А затем, на грузовиках, повезли по трассе. Часть людей оставляли где-то в промежуточных пунктах, а особо опасных преступников увезли, как выражался Шутов, туда, "где Макар телят не гонял". Так я оказалась в тысяче километров от Магадана, на берегу реки Хан-Галас, в прииске Поселок Дальний, участок Зимний. На земле уже лежал снег.

   Склоны ущелья, в котором расположился поселок, покрыты пихтой, тихо журчит река. Создается такое впечатление, будто этот маленький уголок отрезан от всего мира, потерян и забыт. В поселке было десятка полтора домов и контора. Видимо, до нас тут жили немцы: на стенах и деревянных столах вырезаны надписи на немецком. Домики рубленые из пихты, с маленькими окошками, в одну раму, но сделаны добротно. Двери без тамбуров, выходят прямо на улицу.

   Сначала нас разместили в большом общем бараке, очевидно когда-то бывшем столовой. Над потолком висели разноцветные фонарики, а в торце - портрет Сталина. Все это казалось кощунством. На следующий день нас расселили по домикам. В двенадцатиметровой комнате поселили меня, Марию Румынку, которая тоже была беременна, и бандита Лешку с женой. Во второй комнате нашего дома располагалась пекарня.

   Нас предупредили, что покидать поселок мы не имеем права. Никаких документов у нас не было, нам никто ничего не разъяснял. Вскоре нас распределили на работу. Основанная масса была направлена на промывку золота. Меня назначили экономистом, я должна была после конца рабочего дня принимать промытое золото, взвешивать его, запечатывать в специальные мешочки и убирать в сейф. За работу мы получали зарплату, в поселке был магазин, в котором продавались хлеб, консервы, крупы и масло.

   Меня ужасно угнетала неодолимая тоска, казалось, что возврата к нормальной жизни нет. Я много болела. Я познакомилась в поселке с польским евреем Левой, который по-дружески очень поддерживал меня морально, старался утешить и помочь. Яник присылал мне письма, полные любви, рассказывал о своих хлопотах по переводу меня в другое место, а также поддерживал материально.

   В начале зимы пришла телеграмма с тяжким известием о смерти мамы. Зимой солнце не выходило из-за сопок, тоска усилилась. Мне казалось, что жизнь моя кончена. Возвращал меня к действительности только живой комочек, который я носила под сердцем.
   Работать мне было уже тяжело, и я попросила начальника участка. Козлова, об отпуске за свой счет. Он сказал: "Можете не ходить на работу, я разрешаю". На следующий день я не вышла на работу, а вечером ко мне прибежал главный инженер участка со словами: "Немедленно пишите заявление об отпуске за свой счет и несите Козлову на подпись. На днях к нам приедет комиссия, которая будет судить неработающих, я видел в списке вашу фамилию". Я сейчас же написала заявление и пошла к начальнику. Он сделал кислую мину, но заявление подписал. Я опять была спасена! Через несколько дней к нам действительно приехала комиссия и несколько человек, которые не работали, осудили и увезли.

   Наступил январь 1951-ого года. 19-ого января у меня начались схватки. На улице -72?С, печь в доме топится круглые сутки. На медицинскую помощь рассчитывать не приходилось, так как при такой температуре масло в машине замерзает, а в поселке медпункта не было. Шелковую ниточку я приготовила заранее, закрыв ее в простерилизованной банке. На помощь пришла соседка, жена бандита Лешки, которая когда-то работала в медсанчасти. За стеной матюгаются пекари, на полу лежит снег, волосы примерзают к стене. Наконец раздается писк и наступает облегчение. Масштабной линейкой отмериваем пуповину, обрезаем ее ножницами и перевязываем заранее приготовленной ниткой. Девочка родилась довольно крупная, я вся в разрывах, но лечить меня некому.

   Дочь я назвала Анной, мне казалось, что это сильное имя и должно принести ей счастье. С тех пор все мои мысли и заботы только о ней. На третий день у ребенка отошла пуповина. Молоко ко мне не пришло. Я была в ужасе, ведь даже речи быть не могло о том, чтоб достать в этой глуши детское питание. На помощь пришел Лева, он посоветовал разводить сгущенное молоко из банок водой и этой смесью кормить ребенка.

   Через некоторое время меня переводят в отдельный дом. Со мной просится Мария, беру и ее. Так же разрешают взять дневального, старика-немца. Вскоре Мария тоже рожает ребенка и ей дают отдельную комнату, а я остаюсь жить в доме с дочерью и дедом. Рабочие смастерили мне в подарок деревянную коляску, в которой и гуляла моя Аннушка.

   Лето на крайнем севере наступает в июне и кончается в середине августа. Бывает жара до тридцати градусов, но земля не прогревается: там вечная мерзлота. Самое страшное летом - комары, их ужасно много и они злые, не то, что в средней полосе. Мы с дедом поочередно сидели над коляской ребенка и отгоняли комаров.

   Природа и на крайнем севере щедра. Наверху, на полянах сопок, все покрывается ковром из голубики, ногой ступить некуда. Растет брусника, черная смородина, морошка. Есть и грибы, но они совсем не похожи на наши.

   В конце августа меня оповестили, чтоб я готовилась к переезду. Куда, зачем, никто не объяснил. Одна надежда на то, что хуже уже быть не может. Сначала мне надо было ехать на основной прииск. Леве разрешают меня проводить. Привезли нас к реке, перевезли на лодке, а на той стороне машины не оказалось. Уже начались заморозки, я стою с малышом на руках, не зная, что делать. Хорошо, что со мной был Лева. Он пошел на трассу, поймал машину и отвез меня на прииск. Там он оставался со мной до моей отправки. Дальше меня везли на грузовике, с двумя солдатами. Только на этот раз они охраняли меня не как преступницу, а от бандитов, которых на дороге развелось немало.

   Ехать надо было тысячу километров, не близко. Останавливались мы в бараках шоферов. Это были угрюмые обросшие люди. Но когда я разворачивала Аннушку и она начинала радостно болтать ручками и ножками, их лица просветлялись. Один знакомый инженер на прииске, зная условия магаданской пересылки, дал мне адрес женщины, у которой можно остановиться. В Магадане солдаты помогли мне найти этот адрес, отдали мне паспорт и пропуск с разрешением на перелет через Москву, до города Вытегра. Зона Дальнего Востока тогда еще была закрытой, и ездить без пропуска было нельзя.

   Когда я зашла к женщине, к которой меня адресовали, она страшно испугалась и залепетала: "Я не могу вас принять, вы же с ребенком! Вот разве что моя соседка согласится", и повела меня к ней. Соседкой ее оказалась крупная, смелая женщина, из бывших уголовников. За деньги она сейчас же согласилась меня принять. Я знала, что дорога до Москвы стоит недешево, но у меня было шесть тысяч рублей, присланные Яником. Я сразу же отдала их хозяйке комнаты, попросив их спрятать и подарила ей несколько своих вещей.

   На следующий день я купила билет до Хабаровска и зарегистрировала Аннушку в ЗАГСе. Ей уже исполнилось восемь месяцев, но до этого регистрировать ее было просто негде. Только в ЗАГСе я обнаружила, что документы на ее усыновление, присланные Яником, я забыла в Поселке Дальнем, так что пришлось мне регистрировать ее только на себя. На следующий день я уже улетала и, провожая меня, моя квартирная хозяйка сказала: "Это ты хорошо сделала, что деньги мне сразу отдала на хранение, а то бы я у тебя их украла".
   В самолете я оказалась вместе с маркшейдером нашего прииска и его женой, людьми вольнонаемными. По прилету в Хабаровск мы вместе пошли в гостиницу. Им сразу же дали номер, а мне дежурная сообщила: "Вас мы не имеем права пустить". Но увидев слезы у меня на глазах и ребенка на руках, она добавила: "Считаем, что я вас не вижу. Идите к своим знакомым и можете переночевать у них в номере". Утром я купила билет на самолет до Москвы. Своих вещей у меня не было, я везла вещи Аннушки, ее ванночку и коляску, но и это пришлось оставить в аэропорту, так как помогать мне было некому.

   Лететь до Москвы надо было шесть суток. Тогда существовал такой порядок, что каждые восемь часов пассажиры должны пересаживаться в другой самолет, так как летчики были закреплены за своим самолетом. В самолете летели одни военные. Глядели они на меня косо, ни один из них не предложил своей помощи. Удобств в самолете тогда не было, я привязывала дочку к себе, чтобы, задремав, не уронить ее.

   В начале сентября я приехала в Москву и остановилась на квартире у своей сестры Шуры. Развернула Аннушку, а та вся вялая. Я ужасно перепугалась и вызвала платного врача. Врач сразу поняла, в чем дело: резкая перемена климата. На севере существует легенда, что детей оттуда увозить нельзя, так как в этом холодном краю нет инфекций и у ребенка не выработан против них иммунитет. Поездки обычным транспортом длятся месяца три, не меньше, и дети легко заболевают в таких условиях.
   На следующий день к нам пришел милиционер и, почти извиняясь, сообщил: "Поймите, я лишь выполняю свой долг, вам в Москве быть не положено, поэтому покиньте город в течении 24-х часов".
  
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

traveller2: (Default)
traveller2

September 2017

S M T W T F S
     12
3456789
10 111213141516
17181920212223
24252627282930

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 09:06 am
Powered by Dreamwidth Studios