![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Старая история
Feb. 8th, 2015 11:02 am✷ Георгий Гамов в 1920-ые
В своих воспоминаниях Георгий Гамов пишет, что российская наука довольно быстро восстановилась после большевистского переворота и последовавшего военного коммунизма. До переворота она была рассредоточена по университетам, как и во всем мире, и была полностью интегрирована в европейскую науку. Уже к 1925 году эта интеграция была восстановлена. Научная школа дореволюционной России оказалась крепкой. Российские публикации, причем не только из Москвы и Ленинграда, а и из провинции, снова появились в основных мировых журналах (в то время, это были немецкие журналы).
Молодые российские физики активно ездили в Европу и США, а европейцы приезжали в СССР. Эти обмены финансировались многими фондами, в частности, фондом Рокфеллера, и европейскими университетами. Фонд Рокфеллера платил российским стипендиатам (в современных долларах) от 10 до 15 тысяч в год, в зависимости от области науки и возраста. Это, конечно, немного, но вполне достаточно для молодого человека не обремененного семьей. И Ландау и сам Гамов получали такую стипендию (Ландау полгода, а Гамов - год). Яков Френкель в 1930-31 гг. провел год в университете Миннесоты. Сохранились весьма любопытные письма от него жене в Ленинград. Он был неплохим художником, и сделал несколько портретов местных физиков того времени, судьбу которых (портретов) мне установить не удалось. Говорят, они где-то в петербургских архивах…
По дороге из Германии в Ленинград Гамов заехал к Бору в Копенгаген, рассказал ему свою работу о распаде ядер за счет туннелирования, и Бор был так впечатлен, что немедленно предложил ему такую же, как фонд Рокфеллера, стипендию от своего института, на целый год. Интересно, что никаких согласований в “советских компетентных органах” в то время не требовалось. Гамов принял предложение моментально, и сразу же остался в Копенгагене еще на год.
Лейпунский и Кирилл Синельников, позднее вошедшие в творческое ядро УФТИ, два года (1928-30) провели в Кембридже у Резерфорда. П.Л. Капица, которого Резерфорд необычайно ценил, и покупал ему любое оборудование по первому его требованию, провел в Кембридже то ли пять, то ли шесть лет. Все эти молодые люди свободно передвигались по Европе, из одной лаборатории в другую. Это было в порядке вещей. Насколько я знаю, “неприятность” случилась только один раз.
✷ Слева направо: Кирилл Синельников и его невеста Эдна Купер. За Эдной стоит Георгий Гамов. Кембридж, ок. 1929.
✷ Кембридж, 1930
✷ Кембридж, 1930
✷ Кембриджский профессор в послевоенное время.
Петр Леонидович Капица, приехав из Кембриджа в Париж, познакомился там с девушкой Аней, влюбился и сделал ей предложение. Предложение было принято. Капица хотел, чтобы брак был непременно зарегистрирован в Советском консульстве. Когда консул узнал фамилию невесты, ему стало нехорошо. “Ну почему, почему из миллиона молодых парижанок, вы выбрали именно Анну Крылову, дочь известного белоэмигранта Крылова? - прохрипел консул, - за этот брак мне в Москве отрежут голову!”
Аня действительно была дочерью очень видного эмигранта, академика Крылова (который кстати позднее тоже вернулся в СССР). Капица стоял на своем. “Не хочу миллион парижанок, хочу жениться на Ане.”
Консул придумал какой-то трюк. Деталей я не помню; кажется, там был как-то задействован турецкий консул. (Может быть, кто-нибудь из читателей помнит эту историю…) Короче говоря, Анна Крылова стала Анной Капица.
Летом 1934 года Капица приехал в СССР на отпуск. В Англию его больше не выпустили.
Шарлотта Хоутерманс в своем дневнике пишет (в свободном переводе): “Когда в декабре 1937 года мы приехали с детьми из Харькова в Москву, Фрица [— мужа] арестовали прямо на таможне. Я осталась одна с пятилетней Джованной и двухлетним Яном на руках. Никто, ни один человек из наших многочисленных московских друзей и коллег, не согласился нам не только помочь, но просто хотя бы поговорить и что-нибудь посоветовать. От нас шарахались в страхе, как от зачумленных. И только Анна Капица согласилась приютить моих детей на два дня у себя дома, пока я бегала по инстанциям и оформляла разрешение на поселение в гостиницу…”
По-видимому у недавних белоэмигрантов еще сохранились понятия чести и сострадания, которые у обычных советских людей были уже вытравлены великим террором.
Георгий Гамов пишет, что железный занавес в науке начал опускаться в 1933-34 годах: прекратились поездки заграницу и другие коммуникации. “Я был последним,” замечает он. В 1935 дверь захлопнулась полностью, советская наука была окончательно отрезана от мировой (на полвека). Гамову в 1933 г. чудом удалось получить разрешение на поездку на Сольвеевский конгресс в Брюссель с женой, и оттуда они уже не вернулись.
Робкие попытки новой интеграции начались только в начале 1980х годов, когда стало ясно, что экспериментальная база СССР безнадежно отстала от запада, и никакой надежды выйти на мировой уровень больше не было. Это время я отлично помню. Печатать статьи по-английски в западных журналах разрешили кажется в начале 1970х. Впрочем, процедура отправки была чудовищно сложной (по количеству необходимых разрешений) и долгой.
Мое введение затянулось. Вообще-то я хотел написать о Кирилле Дмитриевиче Синельникове и его жене Эдне Купер.
✷ Кирилл Синельниковв был высоким, стройным и чрезвычайно привлекательным.
Кирилл Синельников родился в семье настоящих русских интеллигентов в 1901 году. Его отец был земской учитель в маленьком городке Павлограде. Так что, по современным (западным) нормам его следовало бы назвать украинцем. В семье было четверо детей, и все получили прекрасное образование, в том числе и музыкальное. Сестра Кирилла Синельникова, Марина вышла замуж за Игоря Курчатова, с которым Кирилла связывала дружба еще со студенческих времен. Оба учились в Симферопольском университете.
В 1965 году, за год до смерти (Синельников знал, что умирает), в письме Марине он написал:
“Старости [и это в 64 года! — traveller2] свойственно брюзжание и недовольство всем, что не делал сам, недовольство и самим собой и пройденной жизнью. Осталось одно светлое чувство - чувство благодарности тебе и Эдди.
Эдди, которая все же погубила свою жизнь из-за меня, и тебе, так много сделавшей для меня.”
Эдди - так друзья и близкие звали Эдну Купер. Не правда ли странно, успешный физик, сделавший по-настоящему выдающиеся работы, украинский академик , которого обошли стороной горнила большого террора, в конце жизни пишет о том, что испортил жизнь своей любимой жене?…
Продолжение следует…
В своих воспоминаниях Георгий Гамов пишет, что российская наука довольно быстро восстановилась после большевистского переворота и последовавшего военного коммунизма. До переворота она была рассредоточена по университетам, как и во всем мире, и была полностью интегрирована в европейскую науку. Уже к 1925 году эта интеграция была восстановлена. Научная школа дореволюционной России оказалась крепкой. Российские публикации, причем не только из Москвы и Ленинграда, а и из провинции, снова появились в основных мировых журналах (в то время, это были немецкие журналы).
Молодые российские физики активно ездили в Европу и США, а европейцы приезжали в СССР. Эти обмены финансировались многими фондами, в частности, фондом Рокфеллера, и европейскими университетами. Фонд Рокфеллера платил российским стипендиатам (в современных долларах) от 10 до 15 тысяч в год, в зависимости от области науки и возраста. Это, конечно, немного, но вполне достаточно для молодого человека не обремененного семьей. И Ландау и сам Гамов получали такую стипендию (Ландау полгода, а Гамов - год). Яков Френкель в 1930-31 гг. провел год в университете Миннесоты. Сохранились весьма любопытные письма от него жене в Ленинград. Он был неплохим художником, и сделал несколько портретов местных физиков того времени, судьбу которых (портретов) мне установить не удалось. Говорят, они где-то в петербургских архивах…
По дороге из Германии в Ленинград Гамов заехал к Бору в Копенгаген, рассказал ему свою работу о распаде ядер за счет туннелирования, и Бор был так впечатлен, что немедленно предложил ему такую же, как фонд Рокфеллера, стипендию от своего института, на целый год. Интересно, что никаких согласований в “советских компетентных органах” в то время не требовалось. Гамов принял предложение моментально, и сразу же остался в Копенгагене еще на год.
Лейпунский и Кирилл Синельников, позднее вошедшие в творческое ядро УФТИ, два года (1928-30) провели в Кембридже у Резерфорда. П.Л. Капица, которого Резерфорд необычайно ценил, и покупал ему любое оборудование по первому его требованию, провел в Кембридже то ли пять, то ли шесть лет. Все эти молодые люди свободно передвигались по Европе, из одной лаборатории в другую. Это было в порядке вещей. Насколько я знаю, “неприятность” случилась только один раз.
✷ Слева направо: Кирилл Синельников и его невеста Эдна Купер. За Эдной стоит Георгий Гамов. Кембридж, ок. 1929.
✷ Кембридж, 1930
✷ Кембридж, 1930
✷ Кембриджский профессор в послевоенное время.
Петр Леонидович Капица, приехав из Кембриджа в Париж, познакомился там с девушкой Аней, влюбился и сделал ей предложение. Предложение было принято. Капица хотел, чтобы брак был непременно зарегистрирован в Советском консульстве. Когда консул узнал фамилию невесты, ему стало нехорошо. “Ну почему, почему из миллиона молодых парижанок, вы выбрали именно Анну Крылову, дочь известного белоэмигранта Крылова? - прохрипел консул, - за этот брак мне в Москве отрежут голову!”
Аня действительно была дочерью очень видного эмигранта, академика Крылова (который кстати позднее тоже вернулся в СССР). Капица стоял на своем. “Не хочу миллион парижанок, хочу жениться на Ане.”
Консул придумал какой-то трюк. Деталей я не помню; кажется, там был как-то задействован турецкий консул. (Может быть, кто-нибудь из читателей помнит эту историю…) Короче говоря, Анна Крылова стала Анной Капица.
Летом 1934 года Капица приехал в СССР на отпуск. В Англию его больше не выпустили.
Шарлотта Хоутерманс в своем дневнике пишет (в свободном переводе): “Когда в декабре 1937 года мы приехали с детьми из Харькова в Москву, Фрица [— мужа] арестовали прямо на таможне. Я осталась одна с пятилетней Джованной и двухлетним Яном на руках. Никто, ни один человек из наших многочисленных московских друзей и коллег, не согласился нам не только помочь, но просто хотя бы поговорить и что-нибудь посоветовать. От нас шарахались в страхе, как от зачумленных. И только Анна Капица согласилась приютить моих детей на два дня у себя дома, пока я бегала по инстанциям и оформляла разрешение на поселение в гостиницу…”
По-видимому у недавних белоэмигрантов еще сохранились понятия чести и сострадания, которые у обычных советских людей были уже вытравлены великим террором.
Георгий Гамов пишет, что железный занавес в науке начал опускаться в 1933-34 годах: прекратились поездки заграницу и другие коммуникации. “Я был последним,” замечает он. В 1935 дверь захлопнулась полностью, советская наука была окончательно отрезана от мировой (на полвека). Гамову в 1933 г. чудом удалось получить разрешение на поездку на Сольвеевский конгресс в Брюссель с женой, и оттуда они уже не вернулись.
Робкие попытки новой интеграции начались только в начале 1980х годов, когда стало ясно, что экспериментальная база СССР безнадежно отстала от запада, и никакой надежды выйти на мировой уровень больше не было. Это время я отлично помню. Печатать статьи по-английски в западных журналах разрешили кажется в начале 1970х. Впрочем, процедура отправки была чудовищно сложной (по количеству необходимых разрешений) и долгой.
Мое введение затянулось. Вообще-то я хотел написать о Кирилле Дмитриевиче Синельникове и его жене Эдне Купер.
✷ Кирилл Синельниковв был высоким, стройным и чрезвычайно привлекательным.
Кирилл Синельников родился в семье настоящих русских интеллигентов в 1901 году. Его отец был земской учитель в маленьком городке Павлограде. Так что, по современным (западным) нормам его следовало бы назвать украинцем. В семье было четверо детей, и все получили прекрасное образование, в том числе и музыкальное. Сестра Кирилла Синельникова, Марина вышла замуж за Игоря Курчатова, с которым Кирилла связывала дружба еще со студенческих времен. Оба учились в Симферопольском университете.
В 1965 году, за год до смерти (Синельников знал, что умирает), в письме Марине он написал:
“Старости [и это в 64 года! — traveller2] свойственно брюзжание и недовольство всем, что не делал сам, недовольство и самим собой и пройденной жизнью. Осталось одно светлое чувство - чувство благодарности тебе и Эдди.
Эдди, которая все же погубила свою жизнь из-за меня, и тебе, так много сделавшей для меня.”
Эдди - так друзья и близкие звали Эдну Купер. Не правда ли странно, успешный физик, сделавший по-настоящему выдающиеся работы, украинский академик , которого обошли стороной горнила большого террора, в конце жизни пишет о том, что испортил жизнь своей любимой жене?…
Продолжение следует…
