traveller2 | Цитата из Артура Кестлера (1905

1932. В ту пору я представлял себе лишь тот образ России, который создала советская пропаганда: сверх-Америка, страна величайшего исторического эксперимента, полная сил, энергии, энтузиазма. Девиз первой пятилетки гласил: “Догнать и перегнать Запад”, и с этой задачей страна справилась даже не за пять лет, а за четыре года. Другой лозунг сулил: “На границе мы пересядем в поезд, идущий в XXI век”.

Некоторые детали все еще свежи в моей памяти и спустя двадцать лет. Во-первых, таможня на границе, в Шепетовке. В качестве репортера я пересекал границы почти всех европейских и ряда азиатских стран, но с таким досмотром не сталкивался: таможенники не удовольствовались обычной процедурой - сунуть руки в чемодан, прощупать дно и боковые стенки, вытащить и повнимательней оглядеть два-три предмета, - нет, они распаковали весь багаж, разложили наше добро на стойке и на грязном полу; они развернули все свертки, вскрыли коробки конфет и пакетики с запонками, просмотрели каждую книгу, проверили каждый листок бумаги. Потом они принялись упаковывать все, как было. Это заняло полдня, и пока досмотр не закончился, в вагоны нас не пускали - наши купе тем временем подвергались столь же тщательному обыску.

Большинство пассажиров в поезде составляли русские. Они везли главным образом еду. На стойке и на полу таможни громоздились сотни фунтов сахара, чая, масла, сосисок, лярда, печенья и всевозможных консервов. Меня поразило выражение лиц таможенников, перебиравших эти продукты: они были полны зависти, алчности. Мне самому приходилось голодать, и я ни с чем не спутал бы тот жуткий блеск в глазах, с каким голодающий бережно, любовно берет в руки палку салями.

Поезд, пыхтя, тащился по украинской степи, часто делая остановки. На каждой станции толпились оборванные крестьяне, протягивали нам белье и иконы, выпрашивая в обмен немного хлеба. Женщины поднимали к окнам купе детей - жалких, страшных, руки и ноги как палочки, животы раздуты, большие, неживые головы на тонких шеях. Сам того не подозревая, я попал в эпицентр голода 1932-1933 годов, который опустошил целые области и унес несколько миллионов жизней. Теперь ужасы этого периода признаны официально, тогда их скрывали от всего мира. При виде того, что творилось на станциях, я начал догадываться, что произошла какая-то катастрофа, однако понятия не имел ни о ее причинах, ни о масштабах. Русские попутчики разъясняли мне, как могли, что эти несчастные - “кулаки”, богатые крестьяне, противившиеся коллективизации земли. Пришлось согнать их с наделов, иного выхода не было.

Еще один сюрприз ожидал меня в Харькове: на перроне меня никто не встретил. Я хотел позвонить Вайсбергам, но единственный телефон-автомат на центральном вокзале Харькова вышел из строя. Роль такси исполняли конные “дрожки”, точно как у Чехова. Мне удалось-таки разыскать квартиру Вайсбергов, а телеграмма, посланная мной из Германии, отстала от меня на 18 часов. В 1932 году письма путешествовали по России неделями, телеграммы внутри страны шли несколько дней, а пользоваться междугородним телефоном могли исключительно партийные и государственные служащие.

Жестокий натиск реальности на иллюзию я встретил, как подобает верующему, - да, я был кое-чем смущен, озадачен, но амортизаторы, приобретенные благодаря партийной выучке, тут же включились и смягчили шок. У меня были глаза, чтобы видеть, но был и разум, чтобы диалектически разъяснять увиденное. “Внутренний цензор” гораздо надежнее всех назначенных сверху надсмотрщиков.

Кроме того, я писал книгу и мог избавиться от сомнений и страхов, высмеяв их на бумаге. Эта работа превратилась в своего рода трудотерапию; с ее помощью я преодолевал “заблуждения” и придавал требуемую форму “сырым впечатлениям”. Я научился автоматически относить все, что меня возмущало, к “наследию проклятого прошлого”, а все хорошее именовать семенами “светлого будущего”. Включив в своем мозгу эту автоматическую сортировочную установку, европеец еще мог, живя в России в 1932 году, оставаться коммунистом.

Такой аппарат щелкал в головах всех знакомых мне иностранцев и наиболее интеллигентных русских. Они знали, что официальная пропаганда - сплошная ложь, но оправдывали ее “отсталостью масс”; они понимали, что уровень жизни в капиталистических странах несравненно выше, чем в России, но оправдывали это положение тем, что при царизме русским приходилось еще хуже; их тошнило от поклонения Сталину, но и это они оправдывали: “мужик” якобы нуждался в новом идоле взамен содранных со стены икон.

В невыносимых условиях у человека остаются, в зависимости от темперамента, три выхода: мятеж, апатия или самообман. Советские граждане понимали, что мятеж против самой мощной и совершенной в истории полицейской системы равносилен самоубийству, и потому большинство пребывало в состоянии внешней апатии и внутреннего цинизма, а меньшинство искало спасения в самообмане.